Французы поставили памятник советскому балету.

На один сезон.

Завершился очередной сезон в парижской опере. Об одной из последних, и небесспорных, постановок сезона -- балете "ромео и джульетта" в постановке рудольфа нуреева -- из парижа -- корреспондент "коммерсанта".

Для отечественных балетоманов grand opera -- балетный рай, откуда в пораженную художественной прострацией москву изредка залетают аппетитные слухи и обоеполые этуали. Слухи возбуждают, этуали -- тоже, но с близкого расстояния можно разглядеть и пятна на солнце.

Балеты рудольфа нуреева в парижской опере -- своего рода мемориал, огонь на жертвеннике кумира. Ничем иным невозможно объяснить наличие в афише "ромео и джульетты", нуреевского опуса пятнадцатилетней давности. Парадоксально, но факт: танцовщик, выпрыгнувший из советского балета в неполные 23 года и проработавший три десятилетия с лучшими хореографами запада, на всю жизнь остался рабом советского балетмейстерского ремесла. Обычные отечественные недостатки -- литературоцентризм, ритмическая зависимость, дробное (короткими комбинациями) хореографическое мышление -- усугубились характерным пороком всех первых танцовщиков, вообразивших себя хореографами. В своих постановках они продолжают танцевать, комбинируя движения "под себя" и "для себя".

Тень монументального шедевра леонида лавровского маячит в каждой сцене нуреевского "ромео": в последовательности картин, в мизансценных подробностях, в трактовке персонажей, даже в аксессуарах. Балетмейстер не подвергал сомнению нетленность драмбалетного колосса, его догм и правил игры, лишь попытался сделать балет более динамичным с помощью обильных танцев. Получился гибрид-пародия. Танцы навязчиво наползают на мизансцены, корежа логику событий и перемалывая актерские работы. Все комбинации одинаковы -- мелкие неудобные каверзные движения, требующие незаурядной техники и поворотливости. Ромео, меркуцио, джульетта и прочие действующие лица являют собой всего лишь разные ипостаси танцующего нуреева.

Понятно, что растиражированному балетмейстеру-танцовщику гетеросексуальной страсти изобразить не удалось: наспех обнявшись при встрече, ромео и джульетта тут же пускаются в перепляс -- кто кого обойдет по части техники. Лучший дуэт спектакля -- адажио в склепе, с возлюбленной, спящей мертвым сном. Наметившийся было мужской любовный треугольник (меркуцио--бенволио--ромео) стыдливо замаскирован под пылкую мужскую дружбу. Хотя следует признать: друзья довольно иронично относятся к блажи ромео завести жену.

Хуже всего дело обстоит с характерными танцами. Необходимость таковых в качестве "языка народа" нуреев не подвергал сомнению, но, как следует из поставленного, в вагановском училище относился к соответствующему предмету с явным пренебрежением. В результате чада и домочадцы веронских благородных семей изъясняются на дикой смеси из краковяков, па-де-басков и каких-то совсем невероятных притопов и ковырялочек. В сочетании с яростной добросовестностью кордебалета и невероятной роскошью костюмов, напоминающих домашнюю коллекцию самого балетмейстера (художник -- эзио фрижерио), забойный пляс веронской толпы производит неизгладимое впечатление. По контрасту с толпой энтузиастов-танцовщиков -- чисто, рутинно и постно -- трактовал прокофьева дирижер-эстонец велло пяхн.

Однако не следует думать, что почтение парижан к почившему рудольфу нурееву надолго оставит его "ромео и джульетту" в афише театра. Самое поразительное в парижской опере, которую некоторые западные радикалы тем не менее почитают оплотом консерватизма,-- это подвижность репертуара. На следующий год лишь два балета прошедшего сезона -- "дон кихот" и "лебединое озеро" -- останутся в афише. Остальные девятнадцать(!) -- возобновления или премьеры, от ассортимента которых глаза лезут на лоб и дух перехватывает.