Наследие ремарка всесильно, потому что оно нервно.

Со дня рождения автора "теней в раю" прошел хх век.

В юбилейных статьях принято конспектировать биографию именинника. Но в применении к эриху марии ремарку (1898--1970) это представляется очевидным излишеством. В его жизни было всего два несопоставимых по длительности, зато равноценных по значимости события: первая мировая война и пятидесятилетняя эмиграция, закончившаяся не возвращением в родную германию, а упрямой смертью за кордоном. Оба они -- во всяком случае для русской аудитории -- безусловно эмблематичны.

Мы не помним ремарковских героев по именам, но сознаем, что те относятся к одному и тому же, до сих пор злободневному типу. Нам не важно, на какой фронт, западный или восточный, отправили зеленого рекрута; нас не интересуют даты, адреса и подробности его космополитических скитаний. Судьба ремарка -- универсальная притча, лекало новорожденных судеб: изъеденная окопами молодость и зрелость в добровольной разлуке с отчизной. В смутные, противоречивые времена истинная совестливость требует от своего носителя двух вещей: аполитичности и богемности. А также ненависти к компромиссу и пристрастия к кальвадосу.

У тех, чья юность насильственно вытеснена войной, "кровь постепенно начинает чернеть, густеть, закупоривать вены и извилины в башке",-- свидетельствует безмерно, казалось бы, чуждый ремарку писатель виктор астафьев в своей только что опубликованной повести "веселый солдат" ("новый мир", ##5-6, 1998). Конечно, цивильный антураж, в котором существуют персонажи "трех товарищей", несопоставим с бытовым убожеством послевоенного уральского городка, где мается автобиографический герой "солдата". Антураж -- но не мировосприятие: болезненная гордыня, демонстративная готовность к суициду, напускной цинизм, отвращение к черни. Прилагательное "веселый" подвергается у астафьева столь же парадоксальной смысловой метаморфозе, что и спокойная цитата из екклезиаста, вынесенная в заголовок самого, пожалуй, неуравновешенного ремарковского романа: "время жить и время умирать". "Веселый" здесь значит "издерганный", "заполошный", "нервический" -- эпитеты, вполне приложимые к протагонистам "на западном фронте без перемен" и "жизни взаймы".

Параллель нисколько не натянута: изначально и ремарком, и астафьевым двигало благородное стремление рассказать о мире правду -- горькую, полную и окончательную. В том, что эта правда свелась в основном к гонору, похоти и пищеварительным процессам, виноваты не они. Виновата стилистика "традиционного психологического реализма", которую ремарк довел до абсурдной гладкописи.

Именно его, а не хемингуэевы фотопортреты идеально вписались бы в типовой кухонный интерьер советских 70-х. К сожалению, ремарк носил не демократические свитеры, а благопристойные манишки под галстук, ассоциировавшиеся у наследников интеллигентского шестидесятнического нонконформизма с сугубым официозом. В его простодушных исповедях от третьего лица не просматривалось ни мужественного самозабвения, облагораживавшего истероидный пафос "снегов килиманджаро", ни псевдодзэнской идеологии, которая затушевывала кричащую безнравственность "над пропастью во ржи". В "хочу быть честным" и "трех минутах молчания" кумиры постоттепельной прозы войнович и владимов подразумевали ремарково наполнение, но ориентировались на сэлинджерову форму; ремарк в качестве наставника был для них слишком откровенен, чересчур безыскусен. В конце концов они оказались правы: на заре 80-х "черный обелиск" легко обменивался на 20-килограммовую подшивку "правды", а "фрэнни и зуи" -- нет.

В результате весь ювенильный максимализм, содержавшийся в ремарковских текстах, обрушился не на отпрысков итр, боготворивших холдена колфилда, а на детей российских фрезеровщиков и продавщиц. Слишком многие из них, отмотав интернациональный долг в афганистане, прониклись неприязнью ко всем настоящим и будущим властным институтам и волчьей ненавистью к филистерской толпе. Слишком многие, впечатлившись сценой самоубийства одного из персонажей "возвращения", погрузили искромсанные запястья в тазик с подсоленной водой -- и запоздало поняли, что вместо обещанной писателем нирваны их и их близких ждет лишь неутолимая, нескончаемая боль. Пока она длится, ремарк актуален. И скорых перемен на этом фронте ожидать не следует.