"Жизель" в париже меньше, чем "жизель".

Балет адана в grand opera.

Вчера завершился очередной сезон труппы парижской оперы. Обе сценические площадки -- старинный palais garnier и современная opera bastille -- откроются ровно через два месяца. О "жизели", одной из последних постановок сезона, из парижа -- корреспондент "коммерсанта" татьяна ъ-кузнецова.

Лишь прожив в париже месяцев девять, можно близко познакомиться с оперой: спектакли (балетный репертуар сезона насчитывает полтора десятка названий) распределены по двум театрам и идут сериями, примерно по месяцу каждая постановка. В июне в парижской опере отчетливо ощущался русский дух: palais garnier показывал старинную "жизель" в редакции евгения полякова, в opera bastille давали "ромео и джульетту" в хореографии рудольфа нуреева.

"Жизель", самый знаменитый французский балет в истории, исчез из парижской оперы вскоре после своего рождения -- в 1847-м. Его автор, жюль перро, перенес свое детище в далекий санкт-петербург. И все последующие полтора столетия именно русские настойчиво возвращают французам их сокровище. В хх веке -- санкт-петербургские балерины-гастролерши, в начале хх -- сергей дягилев, в разгар второй мировой войны -- глава парижской оперы серж лифарь. "Жизель", которую показывали в этом сезоне, была реконструирована евгением поляковым в 1984-м.

Евгений поляков, новосибирский танцовщик, на пенсии -- скромный учитель младших классов московского хореографического училища, в середине 70-х неожиданно отбыл на запад и еще более неожиданно сделал там карьеру. При рудольфе нурееве и патрике дюпоне он стал не только преподавателем парижской оперы, но и заместителем ее артистического директора.

Парижская "жизель" полякова хороша бережным отношением к канонической версии и корректной правкой редактора-балетмейстера. Изменений немного: переставлены женская вариация и адажио в "крестьянском" па-де-де; население деревушки стало смешанным -- пейзанки обзавелись пейзанами с самого начала действия; на кладбище появились игроки в кости и заметались буйные виллисы, вспугнувшие подвыпивших бродяг.

Главная прелесть спектакля -- декорации и костюмы александра бенуа, сделанные им в 1924-м для парижского дебюта ольги спесивцевой. Аура ранних русских сезонов витает над сценой: в любовании роскошью ренессансных костюмов герцогской свиты, в нежно выписанном на заднике дымчато-голубом замке сквозит трогательный пассеизм начала века.

Танцуют в париже, понятное дело, не по-русски: резко, щеголевато-отчетливо, с какой-то радостной мастеровитостью и веселой добросовестностью. С "фирменными" -- глубокими и выворотными -- пятыми позициями ног, эластично-вкусными стопами и четко-округлыми движениями рук, увенчанных контрастно нежными, безвольными пальцами. Виллисы напоминают вымуштрованных новобранцев, зато "крестьянки", при ровности строя, отличаются разнообразием вариантов игривости. В двух составах "жизели" обнаружилось пять этуалей и четыре первые танцовщицы.

Звание "этуаль" -- высшее в иерархии парижской оперы -- присваивается первым танцовщикам обоего пола за исключительно яркий дебют в какой-либо партии и вызванный им общественный резонанс. В этом сезоне 12 балерин и танцовщиков grand opera носят звание этуалей. В 40 лет всех без исключения артистов выводят на пенсию, лишь с некоторыми заключая отдельные контракты на отдельные выступления.

Солисты воображение не поражали. Обе мирты были красивы, надменны, устрашающе резки и досадно непрыгучи (что в этой партии, построенной на высоких полетных прыжках,-- существенный недостаток). Оба иллариона обладали всеми признаками породистых романтических злодеев и, в соответствии с традицией романтического балета, танцевальное "одеяло" на себя не перетягивали. Маленький прыгучий технарь-солист для "вставного" па-де-де оказался один на два состава. Его партнерша танцевала так опасливо и школярски-правильно, как будто сдавала экзамены в консерваторию.

Элизабет платель, огромноглазая изможденная брюнетка, была хороша в образе привидения, но в роли жизнерадостной крестьянки ей явно не хватало убедительности. Вторая жизель, элизабет морен, при внешности субретки отличалась непостижимым отсутствием данных (ни шага, ни прыжка, ни выворотности) и невероятным умением скрывать этот прискорбный факт редкой органикой сценического поведения. Один из альбертов (кадер беларби -- изумительно сложенный красавец-брюнет с аристократическими манерами и ненаигранным высокомерием) танцевал, однако, с благопристойной скромностью и умеренностью, явно не настаивая на техническом превосходстве.

Главным сюрпризом (помимо декораций бенуа) оказался альберт николя ле риша. Танцовщик с тяжеловатыми ногами и простоватым лицом оказался самым естественным и человечным альбертом, которого я когда-либо видела. Самым влюбленным -- не в светлую душу и неземную чистоту избранницы, а в очаровательную девчушку, которую так не терпится схватить в охапку и утащить куда-нибудь на сеновал, а вместо этого приходится потакать ее странной слабости к танцам. Самым напуганным и растерянным -- чудовищной несправедливостью смерти жизели, разрушившей такой славный, уютный и веселый мир. И самым психологически изощренным во втором акте: с осторожной достоверностью и мудрым тактом артист играет раздвоение сознания, превращая лесное кладбище в чащобу душевной смуты героя, а погубительниц-виллис -- в его смятенную тягу к суициду.

Благодаря николя ле ришу, энтузиазму кордебалета и любовно проработанной, стильной постановке русская "жизель" выглядела свежо и актуально. Хотя зрелые этуали и безликие добросовестные первые танцовщицы обнаружили острые кадровые проблемы главного французского театра: парижу предстоит пережить смену танцевальных поколений.