Любовь смерти на лонг-айленде, а также на неве.

"Фестиваль фестивалей" в петербурге.

В петербурге в шестой раз открылся "фестиваль фестивалей". Цели его честны, недвусмысленны и потому, видимо, будут выполнены: познакомить отечественного зрителя с теми зарубежными фильмами, которые в последние год-два более или менее ярко мелькнули на экранах международных кинофестивалей, но вряд ли попадут в широкий прокат. Таким образом, перед нами праздник элитарного кино.

Открылся фестиваль модной картиной "фейерверки" японца такэси китано (гран-при венецианского фестиваля 1997 года). Ожидаются также относительно новые фильмы вильма вендерса ("конец насилия"), майка ли ("карьеристки"), уэйна вонга ("китайская шкатулка"). Ларс фон трир будет, к сожалению, представлен не его последним фильмом "идиоты", а уже виденным нами по телевизору "королевством". Проверенные "большой лебовски", "джеки браун" и "лолита" должны привлечь публику, киноманы же (которые все вышеперечисленное уже видели) знают, что обязаны во что бы то ни стало успеть на иранские, китайские, норвежские, литовские и грузинские картины. Они получат свою порцию труднодоступного (во всех смыслах) кино, сделанного новым поколением, в новых странах, на новые сюжеты,-- главным образом разного рода меньшинствами о разного рода меньшинствах. Идентификация с малыми сими для художника вообще наиболее естественна, а позиция радикального культурного релятивизма, согласно которой все мы до предела энтропии различны, каждый исполняет только свою собственную миссию и никаких сравнений быть не может,-- эта позиция ныне возобладала. Правда, она вроде бы противоречит идее массового кино. Однако между элитарным кино и описанием отклонений от нормы уже давно не стоит знак равенства -- мейнстрим тоже полюбил странности. Разница состоит, как обычно, в том, что мыслящее кино делается об этих отклонениях (в том числе и таком, как само мыслящее кино), мейнстрим же их просто эксплуатирует.

Именно об этом "маленький", но уже ясно, что принципиально важный для фестиваля фильм "любовь и смерть на лонг-айленде", снятый сорокалетним британским кинорежиссером ричардом кветневски, для которого это полнометражный дебют. Кветневски выпускник не чего-нибудь, а калифорнийского университета беркли, одного из тех мест, где не просто изучается, а, собственно говоря, изготавливается современная культурная теория. Фильм поэтому умный и одновременно остроумный, что бывает не всегда.

Предмет культурного комментария очевиден: картина, в которой пожилой писатель (джон херт) внезапно влюбляется в прекрасного юношу (джейсон пристли), не может не быть парафразом "смерти в венеции", тем более что побережье тоже имеется. Но сходство это поверхностно -- разница существеннее: юноша воплощает здесь не вечную красоту, как томас-манновский тадзио, а современную поп-культуру. Начинается все с того, что британский писатель, человек абсолютно не от мира сего, получает от своего издателя совет несколько осовремениться. Поскольку он совершенно беззащитен перед массовой культурой, его первый же контакт с ней -- фильм "горячие шортики-3", увиденный в ближайшем кинотеатре,-- кончается предсказуемо: писатель без памяти влюбляется в актера. Собственно, в этом нет ничего необычного -- именно на это эротическое воздействие массовая культура и рассчитана, о чем свидетельствует успех леонардо ди каприо. Кветневски, который понимает эту связку любви и массы, видимо, в большей степени, чем понимали томас манн и висконти (пусть они будут у нас в одной лодке, хоть это и упрощение), уже здесь делает шаг в сторону мейнстрима,-- хотя бы для того, чтобы присмотреться к нему поближе.

После зарождения любви в жизни писателя начинают происходить необратимые изменения, повергающие в шок его домработницу: он впервые в жизни заказывает на дом пиццу в коробке, покупает молоко длительного хранения, автоответчик и видео (не зная, правда, что для него нужен еще и телевизор). Дальше -- больше: он отправляется на нью-йоркский лонг-айленд, где не только в полном замешательстве обнаруживает кроссовки, макдональдсы и романы стивена кинга, но и, проведя некоторую разведработу, встречается с предметом своей любви -- молодым третьеразрядным актером ронни бостоком. Ронни и его подруга очарованы чудаковатым писателем и мечтают, что он поможет ронни сделать карьеру.

Для писателя это -- "культурная" любовь: фигура героя "горячих шортиков", лежащего в пьяном беспамятстве прямо на столе, напоминает ему прерафаэлитское полотно с изображением мертвого поэта. Поэтому он пытается навести мосты между его миром и своим и советует ронни сделать фильм в европе -- совершенно аналогичный, говорит он, но только вместо тинейджеров-бейсболистов должны быть гастарбайтеры. Меньшинства, одним словом. Ронни это, разумеется, не понятно, как и наброски сценария, сделанные для него писателем, где он должен читать строки уитмена -- этого бога изысканной поэзии.

Но самое важное отличие от томаса манна--висконти состоит в том, что смерти на лонг-айленде, несмотря на название, не будет. Не будет ее потому, что писатель сам является смертью -- его фамилия de ath. Он принадлежит культуре, которая вся смертью пронизана,-- высокой культуре хх века, которая только и говорит что о пустоте, черном квадрате, молчании и своем конце. Не случайно доклад, который де ат делает в лондоне -- и после которого как раз и срывается в нью-йорк,-- называется "смерть будущего". Но ронни босток -- это отсутствие смерти, это победа над декадансом, это растворение в тотальной любви и тотальной позитивности. Это убого, но сильно. Писатель, не обретя любви, уезжает, отправив своему ронни длиннейший интимный факс. Ронни хочет выбросить его, но не может: воспоминание о строках уитмена все-таки смутно волнует его. Тут уже высокая культура эротизирует массовую, и бог знает, чем это все кончится для бедного ронни.

Ключевая фраза фильма произносится писателем в последнюю минуту: он интересуется у таксиста, можно ли вернуть отправленный факс, перехватив его как письмо. Вооруженный опытом новой для него культуры, он уже и сам понимает, что это, видимо, невозможно. Новая культура любви мгновенна и необратима. Как ни парадоксально, именно это отличает ее от уютной, доброй, старой культуры смерти.