Диссидентка эллочка.

В период окончательного самоопределения идеологи прогрессивной интеллигенции, похоже, внимательно прочли не только тамиздат, но и весь корпус текстов, официально разрешенных советской цензурой. В итоге из сотен пропущенных сквозь строгие рогатки организованного подполья полную белизну одежд сумели сохранить лишь три автора: михаил булгаков, илья ильф, евгений петров. Пиетет по отношению к ним, вопреки разоблачениям литературоведов, жив доныне.

С середины 1960-х крылатые выражения из "двенадцати стульев" целиком перешли в ведение высоколобых нонконформистов. На потаенных окраинных кухнях юмористические фразеологизмы "лед тронулся", "почем опиум для народа?", "жертва аборта" котировались наравне с лирико-философскими "ваш роман прочитан", "тьма, пришедшая со средиземного моря...", "Квартирный вопрос их испортил".

Вряд ли репортеры московской газеты "гудок" илья файнзильберг и евгений катаев, позаимствовавшие сюжет о бриллиантах, зашитых в сиденье гамбсовского гарнитурного стула, у известного прозаика и брата одного из соавторов валентина катаева, который, в свою очередь, вдохновлялся "шестью наполеонами" конана дойла, уповали на подобную неувядаемую славу. "Двенадцать стульев" сочинялись впопыхах, на злобу дня, в расчете на коммерческий успех. И на политический: как стало ясно в прошлом году из комментариев михаила одесского и давида фельдмана, с помощью издательства "вагриус" опубликовавших неправленый вариант книги, ильф и петров гнались за сиюминутной выгодой -- настолько сиюминутной, что к моменту завершения романа дальновидный катаев счел за благо отказаться от соавторства. Кабы не актуальная в 1927-м и утратившая всякий смысл в 1928-м борьба с ревизионизмом троцкого, в культовый извод, похоже, не попали бы ни железнодорожные еврейские анекдоты, ни остроты на тему перманентной революции, а "турецко-подданный" бендер вполне мог бы оказаться сидоровым.

Конечно, одесский и фельдман грешат некоторыми натяжками, но общая картина понятна: бойкие и неумные халтурщики на пару варганят абсолютно конъюнктурный роман, который не проживет и года -- не говоря уж о какой-то отвлеченной вечности. Однако роман протянул именно вечность. Претерпел все изгибы генеральной линии от виссарионовича до николаевича. Изблистал бородатыми шутками, пригождавшимися не согласным с руководящими документами и в кукурузную эпоху, и в годину продпрограммы, и в приватизационный период. Это заслуга аудитории, жадно искавшей для себя сакрального текста. Который, подобно ветхому завету, некогда освятившему ревнивый эгоизм малоазийских евреев, оправдал бы мечту-стремление позднесоветской интеллигенции вылезти из всех переделок по-бендеровски эрудированной, чистенькой и одновременно состоятельной: мы-де и солженицына читали, и виллу на багамах приобрели.

"Двенадцати стульям", целиком лояльным по сверхзадаче, против воли удалось зафиксировать момент обывательского противостояния существующей власти -- бессмертный момент, который идеологи постперестройки называют мелкобуржуазным, ставя знак равенства между понятиями "мелкобуржуазный" и "общечеловеческий". Нравственный конформизм "мастера и маргариты" соединился в массовом сознании с принципиальным, инстинктивным стяжательством главных героев ильфа и петрова, вытесняя прежние мораль и правду. Иначе режиссеру захарову не удалось бы представить бендера в роли новейшего чацкого, а режиссеру пичулу -- в облике новейшего печорина. В сфере социальной мифологии и киса, и остап за 70 лет утратили все приватно-гуманистическое: натуралистичные, восходящие к шоковому психологизму конца xix века (и, по правде говоря, самые сильные в романе) сцены обольщения вегетарианки лизы или убийства остапа ипполитом матвеевичем ныне практически не цитируются -- ни в печатной литературе, ни в устном жаргоне. "Двенадцать стульев" плотно встроились в универсальную нишу, где начитанный старый русский хранит свои дежурные реакции на окружающий мир,-- в нишу, где, точно древние лыжи, пылятся воланд и гайдай, аксенов и вен. Ерофеев.

"Родственники за границей?" -- "хамите".

"Чем занимались до демократии?" -- "хо-хо!".

"Архипелаг?" -- "знаменито".

"Лимонов?" -- "мрачный".

"Тарковский?" -- "мрак".

"Ельцин?" -- "жуть".

"Лебедь?" -- "парниша, не учите меня жить, как ребенка".

"Питер гринуэй?" -- "кр-р-расота!".

"Хичкок?" -- "толстый и красивый".

"Генриэтта яновская?" -- "поедем на извозчике".

"deep purple?" -- "Поедем в таксо".

"Экономика?" -- "у вас вся спина белая".

"Отпевание романовых?" -- "подумаешь!".

"Виктор пелевин?" -- "ого!".